Л. Ф. Селин. Запрещеннные хроники

Луі Селін

«О, да, дорогая, они невыносимы, с этой их войной. Эти военные парады по вечерам, как думаешь, на что это все похоже? Это смехотворно, это комичная опера. В прошлый раз в Лонгчампс я видела солдат с котелками на головах, типа шлемов, ты не поверишь, это выглядело уродливо, вот что они называют войной, делать себя уродливыми. Это смешно, по-моему, весьма смешно. Да, да, да, смешно…»

Доработаный Селином сценарий
экранизации «Путешествия на край ночи»
.

Луі Селін

Человек незаурядного душевного мужества и совершенно фантастической, для нашего прогрессивного времени, честности. Имевший прямое касательство к историческим процессам происходившими в середине прошлого века, свидетель и, по его собственному выражению, «печальный хроникер» блистательного подъема и катастрофического падения истинной Европы. Врач и антисемит, писатель с мировым именем и арестант датской тюрьмы, лауреат престижных литературных премий и французский правый, до конца своих дней не отказавшийся от своих взглядов. Превозносимый и гонимый элитой своего времени, революционер от литературы, Луи Фердинанд Селин. Будучи неизменным кумиром либералов в каждом поколении, он, не смотря на это, до сих пор замалчивается, он неуместен и особо токсичен. Но обо всем по порядку.

Луи Фердинанд Селин (Детуш) родился в Курбевуа, пригороде Парижа, 27 мая 1894 года. Происхождение Луи Фердинанда немного банально, но лишь немного. Его отец, который имел степень по литературе, был вынужден из-за бедности работать обыкновенным парижским лавочником в пассаже Шуазель. А дед, так вообще был доктором наук. Мать Фердинанда – тихая скромная женщина, подрабатывала починкой кружев. Родители постоянно работали от зари до зари, но денег, разумеется, все равно не хватало. Жизнь была бедной, тесной и унизительной.

Повзрослев, Луи Фердинанд пошел против воли родителей, и, вместо ожидаемой карьеры лавочника, выбрал профессию врача. Отправной точкой был визит обыкновенного парижского доктора к его заболевшим родителям. Сам Селин говорил об этом так:

«Я увидел волшебника, да, который исцелял, который делал удивительные вещи с телами, которые не хотели больше работать как надо. Это было потрясающе.»

И стоит сказать, что, несмотря на свою будущую литературную известность, Селин оставался практикующим врачом до конца своих дней. Верный профессиональному долгу, лечил всегда и везде, не отказывая, даже когда у нуждающегося в помощи не было денег. А вы только представьте, что значит быть врачом в военное и послевоенное время. По его собственному признанию, именно занятие медицинской практикой дали тот материал, тот срез общества, которые в последствии легли в основу его произведений и стали романами, принесшими всемирную известность. Это было первой составляющей его литературного творчества.

Второй составляющей стала Первая мировая война. В 1914 году Селин идет на фронт. В своем фронтовом дневнике, найденном через 40 лет в 1954 году, он пишет: «Если я буду переживать большие передряги, которые приготовила мне жизнь, возможно, я буду менее несчастен, чем другие, потому что я хочу знать и понимать». Именно там, на фронте, появляется осознание того, что «За все придется заплатить. История, которую вы придумываете, она сама ничего не стоит. Только та, за которую вы расплачиваетесь, имеет смысл».

Позже он скажет о прозрении, произошедшем на войне —

«Это случилось, понимаете, когда я увидел людей, делающих деньги, пока другие умирали в окопах. Вы видите это, и вы ничего не можете с этим поделать. … Я самолично увидел, что миром правит Золотой Телец, Богатство!»

Этим он довольно близок сегодняшним двадцатилетним ветеранам уже нашей украинской войны.

Далее ранение, хромота, комиссование, работа в составе миссии в Африке, поездка в Штаты (где он, кстати, посетил заводы Генри Форда), работа врачом в пригороде Парижа. Кропал стишки, написал пару пьес, о которых сам был крайне невысокого мнения.

И вот, в 32-м году выходит его роман «Путешествие на край ночи», который имеет феноменальный успех. Такой же успех ожидает последовавший за ним роман «Смерть в кредит». Оба мгновенно становятся всемирно известны. Если первый роман безжалостно показывает то, как разрушается человеческое в человеке в условиях либерального общества, то второй роман более общего, философского плана.

Основная идея «Смерти в кредит», по словам самого Селина —

«Как по мне, ты имеешь право умереть только когда за плечами есть хорошая история, которую можно рассказать. Чтобы войти, рассказываешь свою историю, и проходишь. Вот что такое “Смерть в кредит”, символически, награда за жизнь — смерть».

Белый человек

Луі Селін

Некоторые считают его пророком сегодняшнего упадка белого мира, с его засильем тоталитарного либерализма. Но пророк не совсем верное определение. Довольно пафосное, но не верное. Скорее это какая-то правая достоевщина. Феномен эдакого «гетто для коренных». Уже тогда, в Европе первой половины 20-го века, было вполне уместно говорить о чем-то подобном. Парадоксальное, отвратительное, вывернутое наизнанку недо-бытие. «Птичья жизнь» обыкновенных людей из мелкой буржуазии.

По сути, Селин лишь честно говорил в своем творчестве о глобальном разрушительном тренде, набирающем силу. Дерзко и революционно писал о том молохе, гребаном золотом тельце, который реально правит этим миром, перемалывая нации, веру и человека. Уже тогда он увидел крах того наилучшего, что могла предложить европейская цивилизация. Тревожный, дребезжащий контраст между цветочными барышнями, косной недальновидностью буржуа и надвигающимся валом третьего мира является одним из основных мотивов в его литературе.

Надо сказать, что все-таки революционность Селина была сугубо вербального свойства. Бунтов, погромов и прочей романтики этого рода за ним не наблюдалось. Этот террорист отстреливался исключительно троеточиями. Но шуму он все же наделал. Социальное значение его романов в том, что он показал либерального недочеловека как он есть. Его падение и аморальность заставили современников узнать в нем себя самих. В этом он был врачом, в полном исчерпывающем смысле этого слова.

До «Путешествия на край ночи» так никто не писал. Как сказал Селин в своем интервью в 1960 году —

«… я ввел разговорную речь в печать. Одним движением».

Можно предположить, что тут он был в общем натуралистическом тренде того времени, но примечательно, что на выходе мы получили дерзкую правоориентированную прозу, а вовсе не левацкое фиглярство на социальные темы. Другими словами, не так уж и важно, какими инструментами и концепциями вы пользуетесь. Важно, что вы хотите сказать.

Антисемит

Антисемитизм Селина восхитителен! До него, столь веселой и неуемной ненависти к евреям, у представителей большой литературы, я не встречал. Меня – из поколения «made in USSR» – поразила непосредственность и полная неприторможенность этой ненависти. Этот человек был в своем естественном праве по-настоящему ЛЮБИТЬ то, что любит, и бесконечно НЕНАВИДЕТЬ то, что ненавидит! Его нисколько не ввела в заблуждение всеохватная хуцпа «божьего народа», столь настырно и нагло навязываемая европейским нациям на протяжении тысячелетий. Его счастливо минуло это и паршой толерантности Луи-Фердинанд никогда не страдал.

Эта высвобождающая благодать светится и мироточит в каждом его произведении. Особо хотелось бы отметить «Безделицы для погрома» (название-то какое!). Памфлет описывает впечатления Селина от путешествия по СССР в 36-м году. Если вы сумеете преодолеть специфическую манеру Селина писать через сплошные троеточия… то будете вполне вознаграждены. Более едкого и честного описания советской действительности 30-х годов трудно найти. Небольшой отрывок из «Безделиц»:

«Мол, это Юсупов, Распутин, Деникин и Кутепов виноваты в том, что здесь порой не хватает необходимых продуктов питания и одежды, однако это временные затруднения скоро будут изжиты окончательно… в России всегда были плохие дороги, плохие жилищные условия и больницы… завершается же эта наглая бессвязная пропагандистская болтовня тем, к чему всегда прибегают евреи всего мира, когда им больше нечего сказать… отсылкой к туманному будущему…»

Последовавшие за «Безделицами для погрома» эссе «Меа culpa», «Школа трупов» и «Попали в переделку», написанные в той же манере, ярко показали характер и жизненную позицию Селина. Антисемитизм и отвращение к советам для него одно и тоже. Но, именно эти памфлеты доставили ему столько неприятностей после Второй мировой войны. В сущности, ненависть евреев к Селину можно понять — он принадлежал к тому типу людей, с которыми вряд ли получится «договорится», как либо подкупить, умаслить и т.п. Начисто лишенный взращенного религией сочувствия в еврейском вопросе, он был еще той занозой. Замечу по ходу, что человеку, попавшему в мясорубку Первой мировой и вернувшемуся оттуда живым, очень сложно сохранить хоть какие-то представления о Боге.

Фрагмент интервью о войне:

«Это было как катящееся Та-Да-Да-Дам, это была мельница, перемалывающая наше поколение. Перед тобой линия огня, вот там тебя должны стереть с лица земли, там все они умирали. Да, и тебе надо было карабкаться вверх со штыком. Но по большей части это была стрельба и огонь. Сначала стреляют, потом сжигают. Горят деревни, горит все. Сначала стреляют, потом начинается мясорубка.»

Да, ну и разумеется, Селин отрицал Холокост.

Нацист?

Celin_illustration4

Так случилось, что во время Второй мировой, будучи последовательным приверженцем белой Европы, непримиримым врагом советов и прочей швали, Селин ожидаемо попадает в лагерь сторонников Гитлера. Не идеализируя бошей, он негативно относится к французскому сопротивлению, резонно утверждая, что как-бы там ни было, но немцы в этой войне защищают европейскую цивилизацию.

Не отрицая величие воинского подвига, он, в то же время, пожалуй, был таким себе правым «пацифистом», прекрасно понимая, что, выражаясь современным языком, война, это плохой маркетинг для политической идеи.

Эта тема отвращения к войне иногда достаточно явно присутствует в его последующих автобиографических романах, и вряд ли это компромис с цензурой. Думаю, он, как никто другой, прекрасно понял, что в Третьей мировой выживут только крысы и евреи, причем вторых она еще и обогатит. Тут Селин, пожалуй, немного отходит от некоего стандарта, где правый – это синоним милитари-этатиста.

Фердинанд Селин был знаком и ценим такой неординарной личностью как Эрнст Юнгер. По свидетельству Юнгера, Луи-Фердинанд на самом деле был сторонником, если не погромов, то, по крайней мере, того, что сейчас называют «зачисткой» от евреев (а их во Франции было весьма и весьма много). Немцы этого не рисковали делать, а вот наш врач был уверен, что это единственно верный метод (и время показывает, что он был прав).

Также Селин принимал посильное участие в работе вишистского правительства. Писал открытые письма, давал интервью. Все это, разумеется, добавило ему «бонусов» после окончания войны.

Vivat, France…

Луі Селін

Личность Селина в немалой степени интересна тем, что, будучи известным писателем, после Второй мировой, тюремного заключения и амнистии, он в 1951 году вернулся жить во Францию, и при этом не отказался от своих взглядов. Хотя наверняка, это было довольно таки нервно. По дороге ему даже пришлось сесть в датскую тюрьму и отсидеть вполне реальный срок. Травля со стороны «победителей», угроза возобновления судебного преследования, нищета и разбитое здоровье надолго стали спутниками Селина в послевоенные годы. Его мир — Европа духа, рыцарей, изобретателей, гениев, Европа наций (в которую, я думаю, он по настоящему верил) пала в крови и пепле. Вместо этого он получил старую лживую «генетически модифицированную» шлюху, чей закат, не смотря на весь шик борделя, все более очевиден.

Показательно, например, что тот же еврейский Олдос Хаксли, современник Селина, будучи убежденным евгеником и вероятно где-то симпатизировавший британским наци, откосивший от участия во Второй мировой на стороне Ее Величества (что для натуральной английской элиты было весьма постыдно), ничуть не пострадал за свои взгляды, и даже более того, кончил свою жизнь в шоколаде, ЛСД-озарениях и признании литературных заслуг. Напомню для юных натуралистов, что основные положения евгенизма — массовая химическая кастрация черных и азиатов, жесткая сегрегация общества, железобетонное радушие в миграционной политике, естественное неравенство людей и т. д. — по сути довольно прямолинейный, холодножопый и техничный либеральный фашизм, безупречный, как лаковые штиблеты Мосли. Вобщем, ни пылинки. Такое вот, котята, особое равенство.

Немного отходя от темы данной статьи, стоит заметить, что множество людей 20-го столетия, без которых современная либеральная культура немыслима — Уэлс, Лавкрафт, Вагнер, Маринетти, Хайдеггер, Форд, Рифеншталь, тот же засранец Хаксли и прочие — в основе их жизни и творчества всегда лежала их собственная модель фашизма или просто жизненная позиция, называйте как хотите, за которую они тоже «рассчитались». И список таких людей-брендов достаточно длинный.

Последние дни путешествия

Луі Селін

Признание вновь вернулось к Селину в шестидесятых годах. Издается два новых романа его автобиографической трилогии — «Из замка в замок» и «Север». Третья часть трилогии – «Ригодон» – издается уже после смерти, в 1969 году. В романе «Из замка в замок», в котором он описывает свой опыт мытарств во время Второй мировой, как и в наделавших шуму довоенных эссе, обращает внимание необычайная точность и препарирующее все, безжалостное внимание к деталям. Это именно препарация, анатомический срез, иначе не скажешь. В двух других романах переживается тот же опыт, те же события и люди. Ну и все те же назойливые троеточия…

Он дает откровенные интервью, ничего не утаивая и не приукрашивая, придумывая на лету новые детали для экранизации «Путешествия на край ночи». В этой, вероятно довольно спонтанной доработке сценария, появляется специфический персонаж — хромой кладбищенский сторож, который едва справляется со своими обязанностями и которого хотят заменить армянской семьей. К нему приезжает богатая американская дамочка, которая хочет посетить могилу своего родственника, погибшего на войне. Вот конец диалога на кладбище между сторожем и этой дамой:

«Да. Я ухожу. Да, я действительно ухожу, я собираюсь оставить вас с ними. Не бойтесь, все. О, здесь не очень тепло, но вы можете взять дров, и согреться, без проблем. О, вы сами увидите, тут все серьезно. Как насчет музыки. А, хорош, этот граммофон, был хорош, да, из старых времен, был, был… И он достает пыльную штуковину и они слушают старые записи, на самом деле старинные, хе — “Viens poupoule”, “Ma Tonkinoise” — вот, видите, так лучше, разве нет, можете слушать их все лето, правда, это вернет их назад, раньше они были тут битком, надо только постараться, да? Ну, мадам, собираетесь, да? Обратно в Париж, да? У вас есть машина? Должен признаться, это бы не помешало, это было бы, очень кстати, хе, ОБРАТНО В МАШИНУ…»

1 июля 1961 года перестает биться сердце этого непростого парижского врача, такого неудобного, такого острого на язык. Его путешествие подошло к концу. Он рассчитался с Кредитором своей жизни по всем счетам, оставив нам свою «историю, которую стоит рассказать».